Обнаружив, что пластические операции напоказ стали трендом, Анна Саакян пробует предугадать, станут ли вечеринки по случаю снятия бинтов так же популярны, как ботокс-party в 2010-х, а сами вмешательства — такой же бьюти-рутиной, как курс массажа или коррекция бровей.
Еще в ковидные времена большинство пациенток пластических хирургов выдавали достижения своих врачей за результаты отдыха на море, эффекты от йога- и велнес-ретритов, медитативных практик, в крайнем случае регулярного массажа лица. Даже год назад, когда The Blueprint писал об undetectable era — начало эпохи незаметной пластики с Крис Дженнер во главе, звезды не очень-то охотно делились подробностями своих операций. И вдруг в прошлом году будто плотину прорвало: Кайли Дженнер обсуждает с подписчиками размер своих имплантов. Модель Соня Есьман выкладывает в тиктоке видео про свои рино- и маммопластику и делится советами, как быстрее восстановиться после вмешательств. Дениз Ричардс в статье для Allure во всех подробностях показывает, что сделала с лицом: глубокий СМАС-лифтинг, височную подтяжку, блефаропластику и липофилинг. Наши инфлюенсеры Ольга Монастырская-Уклеина, Лина Дембикова, Елена Эбади охотно делятся с подписчиками именами своих хирургов и хвалят собственное решение отправиться на операцию. Елена Эбади, бьюти-журналист и основатель пиар-агентства, даже пригласила коллег на снятие бинтов.
«Писательница Ирина Оганова выводит свою пластическую операцию в прямой эфир!» С таким заголовком выходят не многочисленные желтые перепечатки в интернете, а уважаемая питерская «Собака.Ru». Правда, в интервью изданию Ирина признается, что не такая смелая, как Виктория Шелягова — первая знаменитость, которая уже больше десяти лет открыто говорит о своих операциях.
Первая среди равных
«Мне было 40, когда я сделала блефаропластику и открыто призналась в этом. Помню, я была в Париже, и мне тут же позвонила Алла Вербер (фэшн-директор ЦУМа до своей смерти в 2019 году. — Прим. The Blueprint) спросить, зачем я всем рассказала», — говорит инфлюенсер Виктория Шелягова. Вот и 28 января этого года Виктория выложила рилс с деталями комплексной пластики лица и фото без ретуши с разметкой до операции и синяками и отеками сразу после снятия швов. Операция длилась пять часов, ее делали две команды врачей во главе с тем же Бернаром Айо, который тринадцать лет назад отвечал за первую блефаропластику Шеляговой: «Мы дружим почти четверть века. Бернар изначально офтальмолог, работал в больнице, корректировал зрение у детей и возвращал возможность видеть после аварий. Мне нравится его легкий подход: ты не лежишь после операции неделю в больнице, тебе не втыкают какие-то трубочки и ты не чувствуешь себя больным человеком. Плюс у него очень легкая рука — для меня это так же важно, как и личное общение». Виктория признается, что доверяет рекомендациям французского хирурга на все сто, даже ботулинотерапию делает только у него. Перед операциями (глубокий СМАС-лифтинг лица и шеи, блефаропластика и липофилинг) врач запросил у нее фотографии с 17 лет. «Мы что, будем стремиться к 17 годам?» — «Нет, но к 29 точно». Бернар с коллегами смотрели и решали, какие операции делать. И для них, как и для меня, было очень важно сохранить мою индивидуальность».
Итак, 21 января 2026 года рано утром Виктория с мужем прилетели в Париж. Накануне по скайпу поговорили с анестезиологом. И уже в 8 утра она была в операционной. А в пять часов за ней уже должен был прийти муж. Она шутит: «В 5:15 его не было, и я спрашиваю Бернара: “А что, Олег уже видел меня и решил не забирать?” А через несколько минут, когда Олег смотрел, как врач меня разбинтовывает и забинтовывает снова, шутил уже он: «Ну все, ничего не получилось, бинтует назад, ходи теперь так».
Неделю после операция Виктория гуляла по Парижу, приезжая на часовые сеансы в барокамере и светотерапию — воздействие красным светом способствую заживлению, эту процедуру включают в реабилитационный протокол почти все хирурги. «Мне нужно было наносить еще крем, но, честно, периодически я про него забывала. Да, первые пару дней ты не можешь есть, пьешь соки через трубочку, потому что не можешь открывать рот и важно, чтобы зажили швы. По Парижу я гуляла в очках. Конечно, люди вокруг все понимала, но во Франции они спокойно реагируют на все это. Да и у нас, мне кажется, уже тоже. Боли не было вообще. Только неприятные ощущение в области шеи. У меня очень низкий порог чувствительности, я бультерьер. Но если есть неприятные ощущения, всегда можно попросить обезболивающее. Единственное, конечно, когда тебе в первый момент снимают повязку, каждый человек должен быть готов, что он Франкенштейн. Смятая кожа, огромные швы, какие‑то скрепки в голове. К этому надо просто с юмором относиться».
Деликатный результат
Все, кто рассказывает о своих операциях, в один голос говорят, что хотели не радикальных изменений, а эффекта более свежего лица или чуть более совершенного тела. Как если бы сходили на одну из популярных аппаратных процедур на выход перед ковровой дорожкой, а не лежали пять часов под наркозом.
Для большинства стимулом пойти на операцию стали не выраженные возрастные изменения, а то, что лицо выглядит более уставшим и с утра требуется больше усилий, чтобы убрать отеки.
«Я не хочу думать о том, какой мне нужен ракурс, как меня будут снимать, когда не мероприятиях делают фото, — говорит Елена Эбади, основатель ProBeauty Agency, которая в мае 2025 года сделала Deep Plane Facelift, так называемый композитный СМАС, у Сергея Круглика, заведующего отделением хирургии и руководителя VIP Clinic. — Я глубоко знаю предмет и понимала, что превентивная мера хороша, поскольку это быстрое восстановление, незаметное вмешательство». Елена отмечает, что до операции ей казалось, что, возможно, она легла под нож рано, но когда период восстановления закончился и появилась возможность оценить финальный результат, пришла к выводу, что операция была сделана вовремя, а ее всеохватность была не напрасной: «Я ожидала, что вмешательств будет меньше, но у Сергея Викторовича получилось сделать меня на 10, даже 12 лет моложе».
«Подчеркну, я делала операцию не потому, что была недовольна своей внешностью или боюсь стареть. Просто были нюансики, которые реально отравляли жизнь: усиливающийся птоз
и как следствие опущение всех тканей, адовые отеки каждый божий день и танцы с бубнами по их уменьшению, и т.д. и т.п. Очень хочу просто ни о чем не париться и ходить без косметики», — написала подписчикам Ольга Монастырская-Уклеина, арт-коллекционер, админ канала Fashion_Dnevnik. В марте Ольга сделала нижнюю блефаропластику, липофилинг в области под глазами и в носогубных складках, височный лифтинг и СО2-шлифовку век у доктора Сергея Фролова в Институте пластической хирургии и косметологии. «Я заплакала и сказала хирургу о том, как красиво все получилось, было ощущение, что мне вернули мое собственное лицо, — признается Ольга и тут же вспоминает, что было прежде: — У меня как-то очень резко, спонтанно начал проявляться деформационный тип старения. Просто начало все свисать вниз. И четыре года бессонницы тоже серьезно отразились
на моем лице. Косметология не сможет подтянуть или убрать лишние ткани.
Тут один метод — сделать операцию и расслабиться. Кайфовать».
Фэшн-инфлюенсер, звездный стилист и телеведущая Лина Дембикова за два дня до липосакции и липоскульптурирования бедер и груди выступила в соцсетях в схожем с Ольгой ключе, написав: «Я решила сделать операцию не потому, что что-то в себе не люблю. Работать над собой и улучшать себя — это просто путь самосовершенствования и роста. Я считаю, что любые бьютификации, если они “умеренные” и не экстремальные — это отлично».
Именно такие операции вызывают меньше всего хейта, в них легко признаются знаменитости, а рассказы эти способствуют популярности пластической хирургии. По данным ISAPS (Международное общество эстетической пластической хирургии), в 2024 году в мире выполнены рекордные 17,4 млн хирургических вмешательств эстетического направления. Впервые самой массовой хирургической процедурой стала блефаропластика, обогнав липосакцию. В топ-3 хирургических вмешательств на лице вошли блефаропластика (более 2,1 млн операций, рост на 13,4%), ринопластика (около 1 млн операций) и липофилинг лица (fat grafting – face) — около 0,9 млн процедур, рост на 19,2%.
Любовь Борусяк, кандидат экономических наук, ведущий научный сотрудник лаборатории социокультурных образовательных практик МГПУ, отмечает, что процесс детабуирования пластики идет, но не так линейно, как может показаться: «С одной стороны, в общественном мнении почти нет сомнений, что все публичные люди, прежде всего богема, прибегают к пластике. Но легитимизации пластики способствует все более широкое распространение операций среди представительниц среднего класса. При этом «пластика», о которой мы только знаем или догадываемся, должна выглядеть естественно, быть незаметной. Если у актрисы следы изменений ярко выражены, это вызывает негатив. Два года назад вышел сериал «Идеальная пара» с Николь Кидман. Большинство отзывов касалось не сюжета, а обсуждений и осуждений неподвижного, “натянутого” лица актрисы».
Скрывать нельзя рассказывать
«Я за честность, не стану рассказывать, что омолодилась расторопшей», — говорит писательница Ирина Оганова. Она сделала СМАС‑лифтинг лица у Ирины Серб, главного врача Ramiclinic Residence. Елена Эбади признается, что изначально превращать свою операцию в инфоповод не планировала. Идея появилась уже после операции, когда она отправила фото в бинтах подругам и решила в своем канале рассказать, как проходит восстановление: «Я тот самый активный и яростный борец с враньем в социальных сетях. Если ты берешь на себя ответственность быть экспертом и имеешь возможность тестировать множество методов и процедур — тут тебе и новые пептидные капли, и капельницы, и гипокситерапия, — тогда рассказывай об этом честно. Поэтому я с первой фотографии и до последней — уже со снятой маской — открыто показывала все этапы операции. Мы живем в эпоху тотальной искренности, и сейчас честность становится главной валютой».
Ольга Монастырская‑Уклеина отмечает, что даже на съемке после операции никто ничего не заметил — «тот самый исход, который она и хотела». Но вопроса, рассказывать подписчикам о пластике или нет, у нее не стояло. «Я знала, что буду рассказывать, потому что еще за пару месяцев до операции спрашивала у читателей их мнение про блефаропластику. Съемка с врачом — это обязательно: каждый хирург ведет фото‑ и видеопротокол до и после, в этом нет ничего особенного. Люди все видят и чувствуют, и обманывать аудиторию было бы странно. Я за искренность. Мне кажется, либо это вообще не комментировать и не говорить “я просто отдохнула”, либо уж сказать правду. Пластические операции — очень табуированная тема. Но, пройдя через этот опыт, я понимаю, что в этом нет ничего страшного. Это во многом похоже на визит к косметологу. Хотелось чуть‑чуть снять эту табуированность и просто показать, что результат может быть классным и реально облегчать жизнь, влиять на нее в положительном ключе».
Упрощение делает пластическую хирургию чем‑то вроде похода в салон красоты
Виктория Шелягова описывает свой опыт не стесняясь в выражениях: «Всегда есть люди, которые смотрят на других и говорят: “Повезло же ей по жизни, она так хорошо выглядит. А вот я — урод и никогда не буду выглядеть хорошо”. Мне хотелось показать: не бывает безупречной внешности, не бывает людей, которые не стареют. Это нормально. Когда мне пишут: “Вы старая”, я всегда отвечаю, что это прекрасно. У меня легкое отношение к возрасту, и я не считаю, что все должны бежать делать пластические операции. Это личный выбор. Но если человек смотрит на себя в зеркало и постоянно расстраивается, то почему нет?». Впрочем и к своим собственным восторгам она относится с изрядной иронией: «Фото с операции я выложила почти сразу: потому что, когда отошла от наркоза, посмотрела на себя и подумала, что я красавица. А потом поняла, что это был эффект от наркоза».
Пластический хирург Андрей Искорнев, главный врач клиники The Platinental в Москве и владелец бутик‑клиники лазерной косметологии Mesobar в Лос‑Анджелесе, видит несколько причин такой откровенности: «Из‑за соцсетей почти умер формат классических папарацци: все ходят со смартфонами, и “поймать” выходящую из клиники пластической хирургии стало еще проще. Для любого публичного человека факт операции — блестящий инфоповод. В моей практике были звезды, которые сами нанимали фотографов, чтобы их “случайно” подловили у выхода из клиники. Сейчас примерно 90% публичных людей, которые делают операции, рассказывают об этом, потому что понимают, какой медиа выхлоп получат». Год назад прогноз Искорнева в статье для The Blueprint оказался пророческим: признания инфлюенсеров в соцсетях снова вывели пластическую хирургию на первые полосы самых популярных медиа от Allure и Dazed до The New York Times.
Для богатых и молодых
Именно в авторитетнейшей американской газете в апреле вышла колонка Лолы Дюпре «Прежде богачи так не выглядели». Автор отмечает, что в среде ультрабогатых гораздо статуснее «купить новое лицо», чем наряд от Chanel или очередную it‑bag: многоступенчатая пластика и «глобальная микрооптимизация» лица становятся главным маркером статуса.
В такой ситуации на первый план все чаще выходит личный бренд врача. Пластический хирург Георгий Чемянов, к.м.н., основатель и научный руководитель клиники эстетической медицины CHEMYANOV Medical Lounge, отмечает, что для многих клиентов важно «показать» имя врача не меньше, чем сам результат: «Моя грудь — от…», «Мои глаза — сделаны…» — становятся частью статуса. Наглядный пример — Виктория Боня, которая заплатила знаменитому калифорнийскому хирургу Чио Чи Као и с гордостью написала, что ее глаза — «от доктора Као». Это работает как новый тип социального капитала: хирург как бренд. «Для меня самый яркий пример Шелягова, которая гордо показывала, что она делала операцию у Бернара Айо», — отметил Чемянов. Впрочем, сама Шелягова к громким именам как будто равнодушна: «Мне предлагали сделать операцию у Стивена Левайна, который делал операцию Крис Дженнер. Но он не знает меня, мою мимику, мой характер».
И журналистка The New York Times, и пластические хирурги, и социологи отмечают: молодое поколение относится к операциям гораздо спокойнее, чем их мамы. «Ценностные представления молодых формируются в период, когда идет нормализация пластики, многим из них это не разрушает прежние представления. И еще большими, как мне кажется, являются различия между жительницами мегаполисов и сельской местности, малых городов. Для первых, особенно представительниц среднего класса и среднего возраста, вмешательства во внешность, хотя бы небольшие (типа ботокса) — это уже почти норма, многие сами это делают», — отмечает Любовь Борусяк.
Андрей Искорнев рассказывает, что недавно оперировал очень известную девушку‑блогера из Казахстана: «Видео только в моем профиле набрало миллионы просмотров, а у нее в аккаунте — еще больше. Эффект соответствующий: подписчики сразу реагируют, записываются на консультации и процедуры. Это эффект молодого блогера. От звезд «старой гвардии» отклик слабее: их аудитория старше, меньше живет в соцсетях». Основная аудитория Искорнева — пациенты 45–55+, это более консервативная группа, которой не нужно лишнее внимание и которая платит полный гонорар, но не готова делиться «до/после» публично. С молодыми все иначе: «С блогерами проблем нет: для них престижно попасть ко мне в соцсети, и они охотно соглашаются. Среди взрослых пациентов готовы рассказать про операцию лишь процентов 15–20. Новая этика и искренность напрямую связаны с соцсетями: большинство молодежи мечтает стать блогерами и понимает, что лайки — это не просто цифры, а деньги. Любая активность, которая производит контент, воспринимается как ресурс, и поход к пластическому хирургу здесь — идеальный инфоповод».
Здорово и немного нездорово
Георгий Чемянов видит в новой искренности не только плюсы: «Важно понимать, что в большинстве случаев, особенно когда блогеры и люди с аудиторией активно показывают свою реабилитацию, это бартерная история. Операция либо с большой скидкой, либо вообще без оплаты, либо на особых условиях. А если это бартер, читай реклама, — мы почти гарантированно увидим подсвеченные плюсы и приглушенные минусы. Основной риск в том, что далеко не всегда мы видим правду, мы видим красивый рекламный нарратив». При этом он не отрицает важности и необходимости честных рассказов. Но его тревожит тотальное упрощение: «Такое количество легкого контента про пластическую хирургию меняет к ней отношение, и не всегда в лучшую сторону. Важно не забывать, что это медицинская операция и очень ответственный шаг: выбор врача и клиники, понимание необратимости части изменений, рисков, периода реабилитации. Упрощение делает пластическую хирургию чем‑то вроде похода в салон красоты, что, на мой взгляд, абсолютно неправильно». «В медиаповестке заметно не хватает экспертности, — добавляет он. — Шоу, маркетинг и реклама перевешивают медицинскую подачу. Мы видим приукрашенную картинку: специальный свет, фильтры, хитрости съемки. Это не настоящий результат пластики, а удачный момент, снятый в “медовый месяц” после операции. Через 3–4 месяца лицо может выглядеть иначе, а пациентка — быть уже не так довольна».
Согласна с тревогой Чемянова и Мария Ширшакова, к.м.н., дерматолог, косметолог, руководитель и основатель клиники NBMC и учебного центра «Бьюти Практикум», тренер‑эксперт компании Merz Aesthetics по инъекционным методикам, эксперт NAOS: «Происходит некое упрощение и отчасти романтизация хирургического вмешательства. Но у любой операции есть свои риски, есть статистический процент осложнений, а люди об этом говорят как о части лайфстайла, как об акте любви к себе. За кадром остаются все риски хирургического вмешательства — начиная с проведения общей анестезии. Пластика ни в коем случае не может быть показателем успешности человека, его крутости или финансовой состоятельности. Никто в сторис не покажет некрозы тканей, никто не покажет расхождение швов, никто не покажет паралич лицевого или тройничного нерва, которые являются ночным кошмаром пластического хирурга». По мнению Ширшаковой, обилие такого материала в соцсетях создает иллюзию будничности процедуры и полного контроля со стороны пациента: «На самом деле никакого контроля там нет, и иногда это абсолютное безрассудство, когда человек сразу после операции подвергает себя сильным рискам. Мы никогда не понимаем, как среагирует иммунная система, есть ли метаболические изменения, что там в анализах крови. Физические риски для здоровья остаются, психологическое давление остается прежним, риски ранних и поздних послеоперационных осложнений никуда не деваются. Просто все это переупаковывается в красивую обертку более осознанного выбора и искренности».
Выход из положения Андрей Искорнев видит в максимальной информированности: «Люди видят, как реально проходит операция, какой объективный период реабилитации, сколько занимает восстановление, чего можно ждать от операции, а чего — нет. На фоне эпохи, когда фотографии можно бесконечно “облагораживать” фильтрами и нейросетями, живое видео до/после остается самым честным форматом». Хотя и он согласен, что пациенты часто недооценивают реабилитацию, и рекомендует не спешить делиться операцией в режиме прямого эфира из суеверных соображений: «Им кажется, что все пройдет быстрее. Не всегда понятно, что есть первичный период восстановления — когда можно выйти в люди и вернуться к рутине, — и есть финальный этап, когда заканчиваются внутренние процессы рубцевания. Он у всех разный, но в среднем длится до года. Поэтому честнее рассказывать о результатах, когда ты видишь именно итог, а не только первые недели glow‑up».
Удачные кейсы, как у Лины Дембиковой, подпитывают романтизацию: она уже через неделю после липоскульптуры улетела на Неделю моды в Баку и на девятый день после операции признавалась, что чувствует себя «роскошно». Елена Эбади через три недели после deep plane facelift модерировала сессию на Петербургском экономическом форуме: «Да, было видно, что я прооперированный человек, и доктор меня предупреждал. Но мне казалось, что я нормально выгляжу. Это принятие идет от дружбы с самой собой. Эту дружбу важно заиметь до того, как готовишься к радикальным вмешательствам».
Челюстно‑лицевой хирург, заведующий отделением пластической хирургии клиники «Клазко» Дмитрий Зимин считает открытость пациентов показателем зрелости: «Это уже маркер внутреннего развития. Не каждый решится на операцию: если человек идет, он понимает риски и возможности и внутренне мотивирован. Когда я начинал, знакомые между собой пациенты в очереди могли не здороваться друг с другом — настолько это казалось блажью для большинства. Сейчас отношение радикально поменялось, хотя вопрос однотипных лиц и давления стандартов, конечно, остается. Я считаю, что говорить о пластических операциях — это честно по отношению к себе и окружающим».
Виктория Шелягова же просто предлагает не заострять на этом внимание: «Мы постепенно придем к более спокойному отношению к пластике. Как в Корее, где детям на 17 лет дарят операцию. Технологии и восстановление становятся все легче, мы живем в счастливое время: в 50 можно не только чувствовать себя молодым, но и реально менять жизнь и внешность, если этого хочется».
Психолог Александра Яковлева, автор и ведущая подкаста «Психология с Александрой Яковлевой» (входит в топ самых прослушиваемых подкастов по данным Yandex) видит в новой бьюти‑искренности прежде всего смещение мотивации: «Мы наблюдаем позитивные изменения, не про “переделать” и “исправить”, люди не говорят, что ненавидят свой нос или грудь, они обращаются к специалистам, потому что им нравится свое тело и они хотят видеть себя такими и дальше. Они хотят сохранить себе себя». В этом смысле пластика все чаще воспринимается как форма заботы о себе наравне со здоровым образом жизни и профилактикой. Когда вмешательство воспринимается именно как забота, исчезает и стыд.
